nebris

...Breeder reactors

b_insider

В 11 часов 11 числа 11 месяца вся Британия во главе с королевой Елизаветой двумя минутами молчания почтила память "ушедшего поколения". В 2009 году скончались трое последних участников войны, которую в Европе назвали Великой. Их памяти посвящена служба в Вестминстерском аббатстве.

sceptic_rus

Официальный документ департамента Военно-воздушных сил США, показывает, что военная база в Пеланкеро, Колумбия, предоставит Пентагону "... возможности для проведения полного спектра операций на всей территории Южной Америки". Эта информация противоречит объяснениям, которые предлагают колумбийский президент Альваро Урибе и Государственный департамент США в отношении военного соглашения, подписанного между двумя странами 30 октября. Оба правительства публично заявили, что военное соглашение относится только к борьбе с наркотиками и антитеррористическим операциям на территории Колумбии.

Президент Урибе много раз твердил, что военное соглашение с США не повлияет на соседей Колумбии, несмотря на постоянную озабоченность в регионе в отношении истинных целей соглашения. Но документ ВВС США, датированный маем 2009 года, подтверждает, что опасения государств Южной Америки были точными. Документ раскрывает что истинные намерения, стоящие за соглашением, в том, чтобы позволить США начать "полный спектр военных операций в критическом субрегионе нашего полушария, где безопасность и стабильность находится под постоянной угрозой финансируемых наркоторговлей террористов-мятежников ... и антиамериканских правительств ... "

sceptic_rus

На трибуну поднялся президиум губисполкома. Принц Датский, заикаясь, обменивался фразами с собратом по перу. Ждали приезда московских кинохроникеров.

— Товарищи! — сказал Гаврилин. — Торжественный митинг по случаю открытия старгородского трамвая позвольте считать открытым.

Медные трубы задвигались, вздохнули и три раза подряд сыграли «Интернационал».

— Слово для доклада предоставляется товарищу Гаврилину! — крикнул Гаврилин.

Принц Датский — Маховик — и московский гость, не сговариваясь, записали в свои записные книжки:

«Торжественный митинг открылся докладом председателя Старкомхоза т. Гаврилина. Толпа обратилась в слух».

Оба корреспондента были людьми совершенно различными. Московский гость был холост и юн. Принц Маховик, обремененный большой семьей, давно перевалил за четвертый десяток. Один всегда жил в Москве, другой никогда в Москве не был. Москвич любил пиво, Маховик-Датский, кроме водки, ничего в рот не брал. Но, несмотря на эту разницу в характерах, возрасте, привычках и воспитании, впечатления у обоих журналистов отливались в одни и те же затертые, подержанные, вывалянные в пыли фразы. Карандаши их зачиркали, и в книжках появилась новая запись: «В день праздника улицы Старгорода стали как будто шире…»

Гаврилин начал свою речь хорошо и просто:

— Трамвай построить,— сказал он,— это не ешака купить.

В толпе внезапно послышался громкий смех Остапа Бендера. Он оценил эту фразу. Ободренный приемом, Гаврилин, сам не понимая почему, вдруг заговорил о международном положении. Он несколько раз пытался пустить свой доклад по трамвайным рельсам, но с ужасом замечал, что не может этого сделать. Слова сами по себе, против воли оратора, получались какие-то международные. После Чемберлена, которому Гаврилин уделил полчаса, на международную арену вышел американский сенатор Бора. Толпа обмякла. Корреспонденты враз записали: «В образных выражениях оратор обрисовал международное положение нашего Союза…» Распалившийся Гаврилин нехорошо отозвался о румынских боярах и перешел на Муссолини. И только к концу речи он поборол свою вторую международную натуру и заговорил хорошими деловыми словами:

— И я так думаю, товарищи, что этот трамвай, который сейчас выйдет из дела, благодаря кого он выпущен? Конечно, товарищи, благодаря вот вам, благодаря всех рабочих, которые действительно поработали не за страх, а, товарищи, за совесть. А еще, товарищи, благодаря честного советского специалиста, главного инженера Треухова. Ему тоже спасибо!..

Стали искать Треухова, но не нашли. Представитель Маслоцентра, которого давно уже жгло, протиснулся к перилам трибуны, взмахнул рукой и громко заговорил о международном положении. По окончании его речи оба корреспондента, прислушиваясь к жиденьким хлопкам, быстро записали: «Шумные аплодисменты, переходящие в овацию…» Потом подумали над тем, что «переходящие в овацию…» будет, пожалуй, слишком сильно. Москвич решился и овацию вычеркнул. Маховик вздохнул и оставил.

Солнце быстро катилось по наклонной плоскости. С трибуны произносились приветствия. Оркестр поминутно играл туш. Светло засинел вечер, а митинг все продолжался. И говорившие и слушавшие давно уже чувствовали, что произошло что-то неладное, что митинг затянулся, что нужно как можно скорее перейти к пуску трамвая. Но все так привыкли говорить, что не могли остановиться.

Наконец, нашли Треухова. Он был испачкан и, прежде чем пойти на трибуну, долго мыл в конторе лицо и руки.

— Слово предоставляется главному инженеру, товарищу Треухову! — радостно возвестил Гаврилин. Ну, говори, а то я совсем не то говорил,— добавил он шепотом.

Треухов хотел сказать многое. И про субботники, и про тяжелую работу, обо всем, что сделано и что можно еще сделать. А сделать можно много: можно освободить город от заразного привозного рынка, построить крытые стеклянные корпуса, можно построить постоянный мост вместо временного, ежегодно сносимого ледоходом, можно, наконец, осуществить проект постройки огромной мясохладобойни. Треухов открыл рот и, запинаясь, заговорил:

— Товарищи! Международное положение нашего государства…

И дальше замямлил такие прописные истины, что толпа, слушавшая уже шестую международную речь, похолодела. Только окончив, Треухов понял, что и он ни слова не сказал о трамвае, «Вот обидно,— подумал он,— абсолютно мы не умеем говорить, абсолютно».

И ему вспомнилась речь французского коммуниста, которую он слышал на собрании в Москве. Француз говорил о буржуазной прессе. «Эти акробаты пера,восклицал он,— эти виртуозы фарса, эти шакалы ротационных машин…» Первую часть речи француз произносил в тоне ля, вторую часть — в тоне до и последнюю, патетическую — в тоне ми. Жесты его были умеренны и красивы.

«А мы только муть разводим,— решил Треухов, лучше б совсем не говорили».

sceptic_rus

Сталин в народных приметах

Ласточки низко летают — к дождю.
 Народная примета

Что-то как-то беспокойно мне было в последнее время. Возникло ощущение опасности. Ощущение неопределенное, но вполне сильное. Гнетущее.

Я попытался немного покопаться в себе и вытащить на свет Божий причину тревоги. Покопался и вытащил. Теперь сам не рад.

Сами посудите:
ХХ съезд КПСС. Хрущев произносит речь с разоблачением культа личности Сталина. В качестве результата имеем Венгерское восстание и две с половиной тысячи трупов.

Далее Михаил Сергеевич поразоблачал Сталина. Получили разрушение СССР, с десяток гражданских войн на границе, апартеид в Прибалтике, беженцев из Средней Азии и Кавказа.

Дело разоблачения Сталина продолжил Борис Николаевич. Одновременно с разоблачением Сталина Борис Николаевич раздарил страну ближним боярам, устроил войнушку в Чечне, где угробил под сотню тысяч человек.

Потом, когда Борис Николаевич «устал и ушел», вроде как попритихло. Владимир Владимирович Сталина не трогал, а странным образом вместо того, чтобы заниматься важнейшим делом — разоблачать Сталина, навел порядок в Чечне — методами до боли напоминающими, в экономике — методами до боли напоминающими, и в элите — методами до боли напоминающими. Так, что самые заядлые антисталинисты разлетелись кто в тень, кто в Лондон, а кто и в Краснокаменск. Странно, но отчего-то в этот момент как раз «жить стало лучше, жить стало веселей».

Необъяснимое совпадение. Самое забавное, что в этот момент о Сталине как-то и говорить и вспоминать не хотелось. Ну, был Сталин и Бог с ним. Помнили о нем лишь те, кто помнит о нем вообще всегда — даже во сне. Ковалев, Новодворская... Ну, бывает.

Но вот грянул кризис, а за ним пришли и другие беды — безработица, бедность, техногенные аварии. И вот тут... Я захожу в блог президента, а там Сам собственной Персоной занят чем? Разоблачением Сталина.

И тут мне стало страшно. Потому как в нашей стране, если глава государства занят разоблачением Сталина, то это может означать только одно — будут бить, морить, унижать.

Я это примерно так и вижу: увидел по телеку президента, разоблачающего Сталина за голод и коллективизацию, — купи тушенки. Если взялись за политические репрессии — купи травматический пистолет. Если за «слишком высокую цену Победы» — наши отступают. Если подняли вопрос о реабилитации Власова, значит, все совсем плохо — можно откапывать зарытый дедом в грядку пулемет.

Потому что реальный Сталин умер, а живет лишь сложившийся в народе образ. Образ правителя, при котором враги трепетали, предатели и вредители карались, цены снижались, страна росла и росла ее мощь. Правителя, который «солдат на генералов не менял», в отличие от других правителей, у которых сыновья в армию не ходят и учатся отнюдь не на Родине. Правителя в военном френче, а не в помпезных шмотках от итальянских фирм.

А этот образ, сколько ни разоблачай — бесполезно. Его можно разоблачить только государственными достижениями.

Пока про Сталина воют Новодворская и Альбац — это понятно. Им делать больше нечего. А вот когда об этом воет президент — дело плохо. Потому как у него, в отличие от двух либеральных дам с неустойчивой психикой, есть реальные возможности заставить народ забыть Сталина.

Поэтому выглядит это неприятно и опасно. Возникает ощущение, что разоблачая культ личности, власти пытаются оправдать свой малый авторитет; разоблачая репрессии, пытаются оправдать нежелание бороться с коррупцией, воровством и изменой; разоблачая внешнюю политику, — оправдать предательство национальных интересов, а разоблачая жертвы индустриализации, — оправдать разрушение экономики.

Вот такой вот фольклор.